Диалоги с Природой: Притчи в объективе
© Торгачкин Игорь Петрович
✻
Фото-Толкователь:
ВЫНУЖДЕННОЕ ОЖИДАНИЕ
(или Большой баклан сушит перья после
рыбалки у кромки воды в марте в Новороссийске)
ВЫНУЖДЕННОЕ ОЖИДАНИЕ — неделимый фразеологизм. Означает неизбежный, обусловленный внешними правилами или суровыми обстоятельствами промежуток времени, в течение которого живое существо обязано бездействовать, смирять свой нрав или готовиться к новому шагу, не имея возможности ускорить ход событий.
Притча о загнутом
клюве и мокром крыле
Прохладные мартовские дни принесли прозрачную тишину на каменистое побережье Новороссийска, где у самой кромки зеленоватых волн развернулась глубокая и драматичная природная зарисовка. На прибрежной гальке, широко раскинув в стороны мощные маховые перья, неподвижно застыл большой баклан. Его тёмное оперение было насквозь пропитано тяжёлой морской влагой, а длинный, крючковатый на конце клюв со светлым основанием был бдительно устремлён в сторону горизонта. Птица замерла под лучами солнца, проходя вынужденные «солнечные процедуры» после глубоководной охоты.
— Гляди, Петрович, — злобно щёлкнул на переднем плане длинный загнутый Клюв, — в преодолении суровых законов природы и подготовке к новому стремительному броску нашему грозному охотнику помогает вынужденное ожидание! Наша стальная воля позволяет использовать эти тоскливые минуты до полного высыхания перьев, чтобы накопить силы.
Раскинутое в глубоком поклоне мокрое Крыло рассудительно отозвалось в ответ:
— Смотри, Петрович, на этого неисправимого гордеца. Рассуждает, будто безропотно стоять у воды и превращать вынужденное ожидание в пустую демонстрацию своей ярости можно безнаказанно, совершенно забывая про изначальные заветы Великого Солнца. Настоящий урок этой пучины держится не на стальной воле и затаённой обиде, а на великой способности принять час смирения на берегу, понимании, что даже самый искусный ныряльщик зависит от света, и умении отпустить злобу вопреки любым былым унижениям стихии.
Мораль
Наказание для горделивой натуры часто оборачивается не спасительным уроком, а лишь слепой стальной закалкой в горниле затаённых обид. Пытаясь использовать время вынужденного покоя исключительно для заточки клюва и подготовки к жестокому возмездию, мы лишь превращаем своё сердце в холодный свинец. Подлинное преображение личности требует умения искренне принимать законы мира, копить тепло солнца, а не яд, и возвращаться в свою стихию благодарным созданием, а не вечно злым разрушителем.
© Фото-Толкователь, 2019. Наблюдая во время мартовских прогулок по каменистым пляжам Новороссийска за замершими силуэтами бакланов, не нарушайте их строгого покоя, учитесь у природы великому искусству терпения и всегда стремитесь наполнять моменты ожидания созидательным теплом.
✻
Притча о Баклане,
Который Затаил Злобу
В те далекие времена, когда мир был еще юн, перья баклана были самыми прекрасными среди всех водоплавающих птиц. Они были покрыты чудесным серебристым жиром, который отталкивал любую влагу. Баклан мог нырять в самую бездну и выходить из воды абсолютно сухим, легким и готовым к немедленному полету.
Но эта легкость породила в его сердце великую гордыню. Баклан стал считать себя хозяином двух стихий, не знающим преград. Он насмехался над чайками, которые мокли под дождем, и презирал Солнце, считая, что его блеск — ничто по сравнению с его собственной ловкостью.
Однажды, вынырнув с огромной рыбиной, которую он даже не собирался есть, баклан вскинул голову к зениту и прокричал:
— Эй, Солнце! Зачем мне твое тепло? Мое царство во тьме вод, там серебро и пиршество! Ты лишь мешаешь мне своим слепящим блеском. Я сам себе господин и в небе, и в пучине!
Услышав это, Дух Моря и Великое Солнце заключили уговор. В тот момент, когда баклан в очередной раз нырнул за лишней добычей, его серебристый жир бесследно исчез. Вода, которую он так превозносил, мгновенно пропитала его перья до самой кожи. Птица стала тяжелой, как свинец. С трудом выбравшись на скалу, баклан понял, что не может даже пошевелиться, а холод глубин начал сковывать его сердце.
— Что ты сделал со мной, Золотой Глаз? — прохрипел баклан, пытаясь взмахнуть крыльями, но они были тяжелы, как мокрый войлок. — Я замерзаю! Верни мне силу!
Тут облака разошлись, и жаркий луч коснулся его мокрой спины.
— Ты сказал, что не нуждаешься во мне, ныряльщик, — спокойно ответило Солнце. — Ты доверился бездне, и бездна приняла тебя целиком. Отныне за каждый миг, проведенный в пучине, ты будешь платить часом смирения на берегу. Расправь крылья и стой, пока мое тепло не вытянет из тебя тяжесть твоей гордыни.
— Я буду выглядеть жалко перед остальными птицами! Они решат, что я кланяюсь тебе! — вскричал баклан.
— Так оно и есть, — ответило Солнце. — Это будет твой вечный урок. Стой и слушай, как ветер поет о том, что даже самый искусный охотник зависит от света.
С тех пор повелось, что каждый баклан после рыбалки выходит на скалы и замирает в неподвижной позе, широко расправив крылья, словно в глубоком поклоне, терпеливо ожидая, когда стихия отпустит его.
Но наш баклан был не прост. Пока он стоял, прикованный к скале, под палящими лучами, в его сердце не росло смирение. В нем росла обида. Он не внимал ветру, а точил клюв о камень. Он не просил прощения, он проклинал свою слабость и считал минуты до возмездия.
Когда солнце закончило сушить его перья и баклан ощутил былую легкость, он не произнес слов благодарности. Он резко захлопнул крылья, издал резкий, полный яда крик — не мольбу, а насмешку над тем, кто посмел его унизить, — и взмыл ввысь.
Он не стал смиренным. Его девиз теперь был прост: «Кто не успел — тот опоздал». Он прилетал последним к рыбному косяку не из-за слабости, а потому что задерживался на этих проклятых «солнечных процедурах». Но именно поэтому он атаковал с удвоенной яростью. Он научился использовать свою вынужденную тяжесть как таран, а время ожидания — как время для заточки клюва.
Пролетая над скалой, где когда-то стоял в позе дракона, он злобно оглядывался на Солнце. Оно лишило его былой магии, но дало ему нечто иное — стальную волю, закаленную в горниле унижения. И горе тому, кто встанет на пути у птицы, которая щелкает клювом не от голода, а от вечной, неутолимой злобы.
Философская мораль для неисправимых:
Наказание для гордеца часто становится не уроком, а лишь закалкой. Если мир лишил тебя легкости, можно научиться использовать свою тяжесть как таран, а вынужденное ожидание — как время для заточки клюва. Тот, кто не прощает, даже высыхая на солнце, копит не тепло, а обиду, чтобы однажды вернуть ее миру сторицей.
✻
Авторский проект
✻ Первый выпуск (500 притч)
✻ Второй выпуск (500 притч)
✻ Третий выпуск (в работе)
✻