Фото-Толкователь: ВВЕРХ ТОРМАШКАМИ / Associative photo dictionary

 Диалоги с Природой: Притчи в объективе 

© Торгачкин Игорь Петрович

✻

Фото-Толкователь: ВВЕРХ ТОРМАШКАМИ

(или искусство видеть мир под правильным углом)

Вверх тормашками — это высшая форма геополитического и биологического оптимизма. Термин происходит от старинного «тормаса» (железные полосы на санях), что как бы намекает: если ваши подошвы внезапно оказались ближе к стратосфере, чем к грешной земле, значит, тормозить уже поздно — остаётся только наслаждаться полётом.

Притча о перевёрнутом горизонте

В одном приморском городе жили две девицы, которые свято верили: если долго смотреть на горизонт в обычном положении, можно увидеть только горизонт. А если взглянуть на него, запутавшись пятками в трикотажном гамаке, мир внезапно обретает пугающую, но манящую новизну.

— Гляди, Матрёна, — молвила одна, зависнув над галькой в позе «задумчивой летучей мыши», — корабль-то в небе плывёт, а облака в море утонули!

— Истинно так, — вторила ей вторая, чьи волосы живописно подметали пляж. — Наконец-то в этой жизни всё встало на свои места. Говорят, если перевернуть голову, все проблемы из неё просто вывалятся под действием гравитации. И дебет с кредитом не сходится, и курс валют не пугает, и бывшие кажутся маленькими и смешными точками на горизонте.

В это время мимо проходил старый боцман с того самого красного спасательного судна, что маячило на заднем плане. Посмотрел он на девиц, крякнул и покачал головой:

— Эх, барышни! У нас в порту всё через это самое место — то погрузка внеплановая, то краны барахлят, то зарплату задержат — вечно всё вверх тормашками. А вы, я гляжу, решили к нашей реальности заранее адаптироваться да довести эту производственную модель до эстетического совершенства?

Девицы лишь синхронно качнулись в такт морскому бризу. Им было не до логики. Когда твои пятки смотрят в небо, «тормашки» превращаются в антенны для связи с космосом. А то, что мир при этом выглядит как перевёрнутый аквариум с гигантской красной рыбой-кораблём, — так это проблемы мира, а не тех, кто умеет вовремя зависнуть.

Мораль:

Если жизнь упорно ставит вас вверх тормашками, не спешите унывать и не пытайтесь всё вернуть обратно. Просто представьте, что вы не «в беде», а «в йоге». В конце концов, в таком положении гораздо удобнее рассматривать дно, не замочив при этом репутации.

© Фото-Толкователь, 2019. Остерегайтесь подделок и правильных углов обзора.

✻

Собрание фотоисторий

Диалоги с Природой: Притчи в объективе 

© Торгачкин Игорь Петрович

Канал в MAX

✻

Добро пожаловать!

Вас приветствует

Автор фотоархива

Торгачкин

Игорь Петрович

© Igor Torgachkin

✻

Фото-Толкователь: БАЛАМУТ / Associative photo dictionary

Диалоги с Природой: Притчи в объективе 

© Торгачкин Игорь Петрович

✻

Фото-Толкователь: БАЛАМУТ

(или Искусство делать из прозрачного мутное)

БАЛАМУТ (сущ., м.р.) — человек, обладающий редким даром превращать кристальную ясность в высокохудожественную неразбериху. Природный миксер, работающий на энтузиазме и резиновой тяге.

Притча о мутных истинах

В одной очень тихой и подозрительно прозрачной заводи жил-был человек по имени Иннокентий. Но в округе его знали исключительно как Баламута.

У Иннокентия была странная особенность: он не выносил, когда всё понятно. Видя чистую воду, где каждая рыбка видна как на ладони, он чувствовал экзистенциальную пустоту. Поэтому Кеша надевал свои вейдерсы (штаны, в которых можно зайти в воду по самое «не хочу»), брал верную палку и шёл «творить».

— Слишком прозрачно! — ворчал он, поднимая со дна ил. — Где интрига? Где глубина? В такой воде истина слишком голая — ей нужно во что-то одеться!

Через пять минут активного баламученья заводь превращалась в густой латте, в котором не то что рыбу — собственного сапога не разглядишь. Местные рыбаки, теряя поплавки в этой кофейной гуще, ругались:

— Кеша, ну зачем?! Мы же ни черта не видим!

А Баламут лишь загадочно улыбался из центра своего персонального тумана:

— Вы ничего не понимаете. В чистой воде каждый дурак разглядит дно. А вы попробуйте найти в этой мути смысл жизни! Я создаю атмосферу!

Так он и стоял: в воде — по пояс, в иле — по уши, в творческом поиске — до заката. Пока однажды в пылу создания очередного шедевра не выронил в воду, им же самим взбаламученную, свою любимую кружку с надписью «Фото-Толкователь». Искал до ночи, но в созданной им «атмосфере» кружка предпочла остаться загадкой.

Мораль:

Можно сколько угодно мутить воду, создавая видимость глубокой философии и великой тайны. Но помни: в слишком мутной воде первым делом теряется твоя собственная кружка (или то, что было тебе дорого).

© Фото-Толкователь, 2013. Остерегайтесь подделок и слишком чистой воды.

✻

Собрание фотоисторий

Диалоги с Природой: Притчи в объективе 

© Торгачкин Игорь Петрович

Канал в MAX

✻

Добро пожаловать!

Вас приветствует

Автор фотоархива

Торгачкин

Игорь Петрович

© Igor Torgachkin

✻

Стальное рукопожатие / Tale Hyundai and Volvo Excavators

Диалоги с Природой: Притчи в объективе 

© Торгачкин Игорь Петрович

✻

Стальное рукопожатие: 

Как Хёндай и Вольво школу строили

Сказка про экскаваторы Хёндай (Hyundai) и Вольво (Volvo)

В одном большом карьере, где земля пахла сырой глиной, а туман по утрам укутывал холмы, работали два мощных экскаватора. Один был ярко-жёлтый, по имени Хёндай, а другой — статный, тёмно-серый, которого звали Вольво.

С самого утра в карьере вместо привычного гула моторов слышался только шумный спор.

— Посмотри на мой ковш! — рокотал Хёндай, размахивая длинной стрелой. — Я быстрый и ловкий, меня знают на всех стройках мира! Моё имя — символ прогресса!

— Ну и что? — басил в ответ Вольво, выпуская облачко дыма. — Зато я — это надёжность. Моя фирма знаменита на всю планету своей безопасностью и мощью. Я копну один раз — и целая гора исчезнет!

Они так увлеклись спором, кто из них знаменитей и сильнее, что совсем забыли о деле. Им нужно было вырыть большой котлован для фундамента новой школы. Но вместо того чтобы помогать друг другу, они только мешали.

Когда Хёндай пытался зачерпнуть землю справа, Вольво тут же подставлял свой ковш, стараясь показать, что справится лучше. В итоге они толкались бортами, лязгали металлом и рассыпали землю обратно. К обеду работа почти не сдвинулась с места, а экскаваторы только устали и перепачкались в грязи.

— Гляди, что мы наделали, — грустно вздохнул Хёндай, глядя на неровную яму. — Мы спорили о фирмах, а школа сама себя не построит.

— Да уж, — ответил Вольво, опустив стрелу. — Моя мощь бесполезна, если я трачу её на споры с тобой. Знаешь, а ведь твой ковш действительно очень быстрый.

— А твой — невероятно крепкий! — улыбнулся в ответ Хёндай.

Тогда машины решили: хватит соревноваться, пора дружить! Они заняли свои места: Хёндай встал справа, а Вольво — слева.

Теперь работа закипела по-настоящему. Хёндай ловко подцеплял мягкий грунт, а Вольво мощным ковшом выкорчёвывал тяжёлые камни. Они двигались синхронно, словно в красивом танце. В какой-то момент они даже подняли стрелы высоко в небо и скрестили их, будто давая друг другу «пять» железными ладонями-ковшами.

К вечеру, когда туман снова опустился на карьер, огромный котлован был готов — ровный и глубокий. Уставшие, но довольные друзья стояли бок о бок. Они поняли: неважно, чьё имя на борту написано крупнее. Когда два сильных мастера работают вместе, любая задача им по плечу.

Когда котлован был готов, на стройку привезли первые бетонные блоки и кирпичи. На следующее утро приехали строители и удивились: площадка была такой ровной, будто её выгладили гигантским утюгом.

— Ну что, напарник? — подмигнул Хёндай, поблёскивая на солнце свежевымытой кабиной. — Теперь начнётся самое интересное. Мы не просто роем ямы, мы закладываем основу!

— Точно, — прогудел Вольво, аккуратно поправляя гусеницей укатившийся камень. — Давай так: ты, как самый шустрый, будешь подавать мелкие паллеты с кирпичом рабочим на леса. А я возьму на себя тяжёлые бетонные перекрытия.

Работа закипела. Теперь они не просто стояли рядом, они понимали друг друга без слов. Когда рабочим нужно было поднять тяжёлую балку, экскаваторы подхватывали её с двух сторон своими ковшами — Хёндай справа, Вольво слева. Балка поднималась плавно и ровно, словно пёрышко.

Однажды вечером, когда строители уже ушли домой, друзья заметили, что в углу будущей школы остался небольшой зазор в фундаменте.

— Оставим так? — спросил было Хёндай, но тут же осёкся, поймав серьёзный взгляд Вольво.

— Мы же договорились: делаем на совесть, — напомнил серый великан.

Они вдвоём, почти шёпотом (чтобы не разбудить сторожа), аккуратно пододвинули последний блок на место. А потом, ради шутки, Хёндай своим тонким зубом на ковше нарисовал на сыром бетоне маленькое улыбающееся личико и две перекрещенные линии — их секретный знак дружбы.

Прошли годы. Школа открылась, и сотни детей бегали по её коридорам. Никто из них не знал, что здание стоит так крепко потому, что когда-то два огромных экскаватора решили перестать спорить и просто протянули друг другу ковши.

А Хёндай и Вольво до сих пор работают вместе на новых объектах. И если вы увидите в карьере две машины, которые стоят очень близко друг к другу и о чём-то тихо гудят моторами, — знайте, это они обсуждают свой следующий большой проект.

✻

Собрание фотоисторий

Диалоги с Природой: Притчи в объективе 

© Торгачкин Игорь Петрович

Канал в MAX

✻

Добро пожаловать!

Вас приветствует

Автор фотоархива

Торгачкин

Игорь Петрович

© Igor Torgachkin

✻

Лазурка и Рубиновое Сердце Сада / Winter's Tale

 Диалоги с Природой: Притчи в объективе 

© Торгачкин Игорь Петрович

✻

Лазурка и Рубиновое Сердце Сада

Зимняя сказка

В одном старом саду, где ветви деревьев ещё дремали под инеем, жила крошечная птичка — лазоревка по имени Лазурка. Она была похожа на оживший кусочек весеннего неба: в ярко-голубой шапочке и лимонно-жёлтой жилетке весело порхала между серыми стволами, стараясь согреть сад своей песенкой.
Утро выдалось морозным, и Лазурка очень проголодалась. Она искала хоть одну забытую калиновую ягоду, как вдруг увидела нечто невероятное. На тонкой, хрупкой с виду ветке сияло огромное, идеально круглое яблоко. Оно было таким ярко-красным, что казалось — само солнце спустилось в сад и превратилось в плод, чтобы не замёрзнуть.
Лазурка присела рядом и замерла от любопытства.
— Ой, — пискнула она, наклонив голову. — Какое ты огромное! Наверное, в тебе спрятано целое лето?
Осторожно коснулась клювом кожицы и в ту же секунду почувствовала удивительное тепло. Яблоко оказалось волшебным: оно не замерзало даже в лютый мороз и пахло не просто фруктами, а скошенной травой, тёплым дождём и цветами липы.
Лазурка была не просто любопытной, а очень доброй птичкой. Она поняла: одной такое сокровище не одолеть, да и несправедливо прятать солнце в одиночку. Звонко запела, созывая лесных друзей. Вскоре на ветках сидели и воробьи, и пухлые снегири, и суетливые синички.
Тут старый Ворон, который помнил в этом саду ещё прадедушку деда Степана, приземлился на соседнюю ветку и прохрипел:
— Слушай, маленькая Лазурка. Это яблоко появляется здесь раз в сто лет. В нём хранится память о вечном лете.
И правда, яблоко оказалось не простым, а Сердцем Сада. Вместо обычных семечек у него внутри таилась одна-единственная Золотая Косточка. И пока она цела, в саду никогда не пересохнут ручьи и деревья не засохнут даже в самую сильную засуху.
Но Косточка была не из золота, а из чистой радости. Она питалась песнями птиц и добрыми мыслями тех, кто проходил мимо.
Сколько ни клевали птицы рубиновое яблоко — оно не уменьшалось. Напротив, каждый кусочек дарил им силы, а перышки начинали сиять ярче. Сад наполнился гармонией и весёлым щебетом.
Однако ночью мороз решил испытать тайну на прочность. Он сковал ветки льдом и попытался заморозить Сердце Сада. Лазурка, чувствуя, как тепло уходит, не улетела в тёплое гнездо. Она прижалась своей пушистой жёлтой грудкой к холодному боку яблока и тихонько запела самую добрую весеннюю песню, какую только знала.
И свершилось чудо! От её дыхания и крошечного сердечка, бьющегося в такт с Золотой Косточкой, яблоко не просто согрелось — оно расцвело. Прямо посреди зимы на его верхушке распустился маленький белый цветок яблони.
Магия этого яблока раскрывалась лишь тогда, когда кто-то маленький и хрупкий заботился о чём-то большом и важном.
Утром, когда взошло солнце, яблоко исчезло, оставив на ветке лишь капельку росы, которая тут же превратилась в драгоценный камень. Но сад изменился навсегда: птицы запели звонче, а почки на деревьях набухли раньше срока. Золотая Косточка перекочевала в землю, и теперь каждый плод в этом саду стал чуточку волшебным.
Говорят, что Рубиновое Сердце до сих пор можно встретить в том саду. Его находят только те, кто умеет искренне удивляться красоте и готов поделиться своей радостью с другими. А Лазурка с тех пор знает: самое большое сокровище — это не то, что можно съесть, а то, что можно согреть своей песней.

✻

Собрание фотоисторий

Диалоги с Природой: Притчи в объективе 

© Торгачкин Игорь Петрович

Канал в MAX

✻

Добро пожаловать!

Вас приветствует

Автор фотоархива

Торгачкин

Игорь Петрович

© Igor Torgachkin

✻

Захарыч на Казачьем Ходу / Krasnodar Parables

Диалоги с Природой: Притчи в объективе 

© Торгачкин Игорь Петрович

✻

Захарыч на казачьем ходу, или 

Как «Запорожец» каретой стал

Современная кубанская казачья сказка

В одной тихой и солнечной кубанской станице жил-был синий «Запорожец» по имени Захарыч. Он был машиной почтенной, но бодрой: по утрам весело тарахтел мотором, катая хозяина на рыбалку или за арбузами.

Но однажды случилась беда. Под покровом южной ночи, когда даже сверчки притихли, во двор прокрались хулиганы и — о ужас! — сняли с Захарыча все четыре колеса, оставив его стоять на старых кирпичах.

Утром Захарыч проснулся, глянул вниз и ахнул. Его новенькие блестящие шины исчезли! Любая другая машина на его месте впала бы в депрессию, заржавела от слёз или начала бы жалобно сигналить на всю станицу. Но Захарыч был истинным кубанцем — гордым и находчивым.

— Ну и ладно! — фыркнул он карбюратором. — Не жили богато, нечего и начинать. Зато теперь я налегке!

Хозяин, дед Степан, вышел во двор, почесал затылок и заглянул в старый пыльный сарай. А там, в самом углу, под горой сена и старых мешков, дремала древняя телега. На этой телеге ещё прадеды Степана — лихие казаки — возили сено с лугов и пшеницу с полей. Сама телега давно рассохлась, но колёса у неё были знатные: огромные, дубовые, с крепкими спицами и коваными ободами.

— А ну-ка, Захарыч, примерь обновы! — подмигнул дед Степан.

Целый день в станице слышался стук молотка и весёлое покряхтывание. И вот, к вечеру, Захарыч выкатился со двора.

Это было невероятное зрелище! Синий приземистый автомобиль гордо возвышался на огромных деревянных колёсах. Казалось, в нём проснулась древняя конная сила. Он больше не ехал — он шествовал, как атаман на параде.

Станичники замирали от удивления:

— Глядите, карета самоходная!

— Нет, это же наш Захарыч, настоящий казачий внедорожник!

Деревянные колёса весело постукивали по кубанской пыли: «Тук-тук, спицы крепки, тук-тук, предки велики». Теперь Захарычу были не страшны никакие ямы и грязь — он проходил там, где буксовали иномарки. А когда он проезжал мимо тех самых хулиганов, те от удивления выронили свои инструменты: такой мощи и стиля они никак не ожидали.

С тех пор Захарыч стал главной легендой станицы. Он понял, что старое дерево иногда надежнее новой резины, а душа машины — она не в колёсах, а в характере. И по сей день, если приехать на Кубань, можно встретить этот синий «Запорожец», который не едет, а плывёт над землёй, напоминая всем о славных казачьих временах.

Слух о необычном Запорожце на дубовых колёсах разлетелся по всей Кубани быстрее, чем запах жареных семечек в полдень. И вот однажды в станицу пришло письмо в нарядном конверте: «Приглашаем самого креативного автовладельца на Большой краевой конкурс тюнинга и дизайна!»

Дед Степан почесал затылок, глянул на Захарыча, а тот аж фарами заблестел от нетерпения.

— Ну что, старый казак, покажем им, на чём наши деды за сеном ездили? — подмигнул Степан.

Они подготовились на славу. Дед Степан натёр деревянные спицы пчелиным воском, чтобы они сияли на солнце, а синий кузов Захарыча отполировал до блеска. На капот они прикрепили настоящую папаху, а по бокам вместо обычных наклеек нарисовали яркие кубанские подсолнухи.

Когда Захарыч въехал на центральную площадь города, там уже стояли сверкающие иномарки. У одних двери открывались вверх, как крылья бабочки, у других из багажников гремела музыка так, что стёкла дрожали, а третьи были обклеены золотой плёнкой. Владельцы этих машин посмеивались:

— Глядите, телега приехала! Где же твои лошади, дедушка?

Но Захарыч не обиделся. Он только гордо выхлопнул облачко сизого дыма и встал в самый центр.

Когда пришло время судейства, главный эксперт в строгом костюме подошёл к Запорожцу. Он долго стучал по деревянным колёсам, щурил глаза и даже понюхал дубовый обод.

— Невероятно! — вдруг воскликнул он. — Это же абсолютный эко-дизайн! Никакой резины, только натуральные материалы и подлинная связь с корнями!

Но тут началось самое интересное — испытание на прочность. Организаторы устроили заезд по разбитой дороге, залитой водой после дождя. Современные низкие машины тут же начали «садиться на пузо», цепляя бамперами кочки и буксуя в грязи. Их владельцы в дорогих кроссовках бегали вокруг, не зная, что делать.

А Захарыч? Он только весело затарахтел: «Тр-тр-тр!». Благодаря своим огромным тележным колёсам он поднялся высоко над землёй. Грязь ему была нипочём! Он проехал через все ямы, аккуратно перешагивая через препятствия своими тонкими, но невероятно крепкими спицами. Более того, он по очереди взял на буксир и вытащил из лужи «золотой» внедорожник и нарядный спорткар.

Награждение было торжественным. Захарычу вручили огромный кубок в виде золотого поршня и звание «Легенда дорог и полей».

Домой в станицу они возвращались победителями. В багажнике у Захарыча лежал запас отборного масла, а на заднем сиденье — целая корзина медалей. Те самые хулиганы, что украли колёса, теперь стояли у дороги и снимали Захарыча на телефоны, мечтая хоть разок прокатиться на такой чудо-машине.

Но Захарыч только подмигнул им своей круглой фарой. Он знал: мода приходит и уходит, а казачья смекалка и доброе сердце — это навсегда.

✻

Собрание фотоисторий

Диалоги с Природой: Притчи в объективе 

© Торгачкин Игорь Петрович

Канал в MAX

✻

Добро пожаловать!

Вас приветствует

Автор фотоархива

Торгачкин

Игорь Петрович

© Igor Torgachkin

✻

Наследие в одном клике / Memories of Novorossiysk

 Диалоги с Природой: Притчи в объективе 

© Торгачкин Игорь Петрович

✻

Наследие в одном клике

Малый лебедь (Cygnus bewickii)

В светлой комнате краснодарской квартиры было тихо, только мерно гудел системный блок. Игорь Петрович, теперь уже свободный от рабочих будней пенсионер, подозвал к себе внука.

— Игорёк, иди-ка сюда, посмотри, какую жемчужину я тебе покажу, — дедушка открыл на большом мониторе свой сайт. — Это не просто картинка из интернета, это мой пятилетний труд. Мой фотоатлас «Птицы Новороссийска».

На экране возник величественный белый силуэт с распахнутыми, как паруса, крыльями.

— Ого, какой большой! — воскликнул внук. — Это лебедь-кликун?

— Почти, но не совсем, — улыбнулся дедушка, указывая курсором на клюв птицы. — Смотри внимательно: это Малый лебедь, его еще называют тундровым. Видишь, желтое пятно на клюве не доходит до ноздрей? Он меньше кликуна и гораздо грациознее. Для нашего Краснодарского края это редчайший, залетный вид. Мне невероятно повезло встретить его в Новороссийске и успеть нажать на затвор фотокамеры.

Дедушка начал пролистывать страницы атласа. Кадры сменяли друг друга: юркие лысухи, замершие цапли, стремительные чайки.

— Знаешь, Игорь, когда я еще жил в Новороссийске, я поставил себе цель: запечатлеть каждую птицу нашего города-героя и его окрестностей. Пять лет жизни — с января 2014-го по самый декабрь 2019-го — я провел с камерой в руках. В зной, в ледяной норд-ост, на рассвете и в сумерках.

— И ты всех-всех сфотографировал? — глаза мальчика расширились.

— Почти всех, кто прилетает к нам на побережье. В моем атласе теперь 231 вид птиц, в основном околоводных. Это был мой вызов самому себе — показать людям, как богат наш край. Я хотел, чтобы каждый житель Новороссийска, зайдя на мой сайт, мог увидеть, какая красота живет с нами по соседству.

Дедушка серьезно посмотрел на внука:

— Я сейчас на пенсии здесь, в Краснодаре, но этот атлас — моя гордость. Он учит терпению. Чтобы поймать такой кадр с Малым лебедем, нужно уметь ждать часами, не шевелясь. Помни, Игорёк: любое большое дело начинается с маленькой цели. Главное — довести его до конца и оставить после себя след, что-то важное для других.

Игорь придвинулся ближе к монитору, рассматривая капли воды на перьях редкой птицы. В этот момент он понял: его дедушка — настоящий хранитель природы, сумевший сохранить для истории частичку живого мира их родного края.

✻

Собрание фотоисторий

Диалоги с Природой: Притчи в объективе 

© Торгачкин Игорь Петрович

Канал в MAX

✻

Добро пожаловать!

Вас приветствует

Автор фотоархива

Торгачкин

Игорь Петрович

© Igor Torgachkin

✻

Тайна белого пера / White Dove Parable

Диалоги с Природой: Притчи в объективе 

© Торгачкин Игорь Петрович

✻

Там, где кончаются тучи: Тайна белого пера

Эта история случилась в те далёкие времена, когда все птицы мира носили одно оперение — цвета предрассветного тумана и мокрых камней. Среди них жил голубь, который больше всего на свете любил не зёрна под ногами, а те редкие проблески солнца, что пробивались сквозь тяжёлую пелену облаков.

Однажды над землёй разразилась великая буря. Свинцовые тучи, низкие и тяжёлые, укрыли города, и холодная тьма воцарилась повсюду, словно сам мир погрузился в беспросветную ночь. Птицы в страхе забились под крыши, покорно ожидая конца ненастья, и лишь один серый голубь не смог примириться с темнотой. Он взмахнул крыльями — и начал свой долгий, отчаянный подъём. Другие птицы кричали ему вслед:

— Вернись! Ты намокнешь и замёрзнешь! Ты такой же серый и слабый, как и мы! Что тебе там искать?

Но голубь летел выше, раз за разом продираясь сквозь ледяные вихри. Из последних сил он пробил верхнюю кромку туч — и замер. Перед ним открылся бескрайний океан золотого сияния, такой ослепительный, что у него захватило дух. Солнце, восхищённое отвагой птицы, коснулось её крыльев своим самым чистым лучом. И тогда случилось чудо: серая муть стекла с перьев, словно грязная вода, а на её месте проступила белизна — ярче самого свежего снега, чище горного хрусталя.

Когда буря утихла, он спустился обратно. Его сородичи замерли, увидев его. На фоне его сияния их собственные перья вдруг потемнели, впитав в себя цвет грозовых туч, — так они стали сизыми, как ночное небо перед грозой. Самый старый и мудрый из сизых голубей подошёл к нему и, щурясь от непривычного блеска, спросил:

— Зачем ты это сделал? Посмотри на нас: мы стали тёмными, как сама буря. Наши крылья отяжелели, а ты теперь слишком заметен для хищников. Разве стоил этот миг света того, чтобы навсегда перестать быть одним из нас?

Белоснежный голубь тихим, но ясным голосом, похожим на утренний ветер, ответил:

— Я не перестал быть вашим братом, я просто принёс вам весть. Пока вы смотрели на лужи, я видел: солнце никуда не уходило. Оно всегда там, за тучами.

— Но посмотри на наши шеи! — воскликнул сизый голубь, и его голос дрогнул. — На них играют странные цвета, которых мы не просили. Это твой свет обжёг нас?

— Нет, — улыбнулся белый голубь, и в его улыбке отразился весь тот золотой океан, что он видел наверху. — Это отблеск того, что я видел там. Вы остались на земле, но вы ждали меня и верили в моё возвращение. Эти радужные перья на ваших шеях — залог того, что небо теперь живёт в каждом из вас. Я стал белым, чтобы вы никогда не забывали: свет существует. А вы стали сизыми, чтобы помнить: даже в земной пыли можно носить на себе частицу небесной радуги.

Старый голубь склонил голову, и в тот же миг его шея вспыхнула изумрудным огнём. Он вдруг понял: они больше не серые. Они — свидетели чуда, те, кто остался внизу, но не закрыл сердца.

С тех пор белоснежный голубь считается символом чистого духа, что устремляется выше туч. А сизые голуби — символом земной жизни, в которой всегда есть место надежде, ибо даже в самой глубокой тени живёт память о свете.

Мораль:

Истинная чистота обретается лишь в движении вверх — вопреки страху, вопреки голосам, зовущим назад. Но даже те, кто не решился на такой полёт, преображаются, если их сердце остаётся открытым для тех, кто несёт свет. Ибо нет большего дара, чем стать отражением неба для тех, кто пока остаётся на земле.

✻

Собрание фотоисторий

Диалоги с Природой: Притчи в объективе 

© Торгачкин Игорь Петрович

Канал в MAX

✻

Добро пожаловать!

Вас приветствует

Автор фотоархива

Торгачкин

Игорь Петрович

© Igor Torgachkin

✻

Имя на борту: Инженер Шиловский / Memories of Novorossiysk

Диалоги с Природой: Притчи в объективе 

© Торгачкин Игорь Петрович

✻

Имя на борту: Инженер Шиловский

В краснодарской квартире было тихо, пахло свежезаваренным чаем с чабрецом. Дедушка сидел в своем любимом кресле перед монитором. Выйдя на пенсию, он переехал в Краснодар. Теперь жил здесь, вдали от соленых брызг, и, когда не прогуливался по парку Галицкого, всё чаще открывал на компьютере папку, которая была для него дороже любых книг, — свой огромный фотоархив.

— Ну что, полистаем архив дальше? Там есть еще много кадров с «работягами», у которых такие памятные имена, — сказал дедушка и перешёл к папке с надписью: «Новороссийск, 2016». 

На экране открылось фото: мощный желто-черный буксир на синей глади Цемесской бухты, на заднем плане — причалы Новороссийского морского торгового порта. На его борту надпись: «ИНЖЕНЕР ШИЛОВСКИЙ».

— Вот, смотри, Игорёк, — дедушка чуть прищурился, вглядываясь в знакомый силуэт на экране. — Помнишь, я тебе про «Тиграна Мартиросяна» рассказывал? Тот был богатырь, а этот… этот — настоящий трудяга с инженерной душой. «Инженер Шиловский».

Он отхлебнул чаю, и по комнате поплыл густой, уютный аромат чабреца.

— Имя на борту — это ведь не просто краска, — продолжил старик, — это память порта. Александр Иванович Шиловский был человеком редкого склада. Знаешь, есть начальники, которые только из кабинетов распоряжения отдают, а он был инженером с большой буквы. Он возглавил наш Новороссийский порт в 1969 году, когда всё вокруг бурлило, строилось.

Дедушка увеличил фотографию, рассматривая мощные кранцы-покрышки на носу буксира.

— При нём порт стал по-настоящему современным. Александр Иванович понимал каждую шестеренку, каждый причал. Он не просто руководил людьми — он строил будущее. Представь: огромные краны, новые терминалы, сложнейшие расчеты… Порт ведь как живой организм, и Шиловский был его сердцем и мозгом одновременно.

Внук внимательно смотрел на ярко-желтую надстройку судна, которая на фоне синего моря казалась маленьким солнцем.

— А буксир этот, — дедушка постучал пальцем по монитору, — он под стать характеру Александра Ивановича. Не самый огромный, но невероятно надежный и маневренный. Видишь, какой он крепкий? Раньше его называли «Способный», и это правда — он способен на любую работу. А в 2008 году ему дали имя Шиловского. Это правильно. Ведь буксиры — это те, кто помогает огромным кораблям найти верный путь к причалу, кто страхует и поддерживает в трудную минуту. Таким был и сам Александр Иванович для всего нашего порта.

Старик на мгновение замолчал, словно услышал в тишине краснодарской квартиры далекий гудок из Цемесской бухты.

— Ушел он от нас в 2007-м, но видишь — работа его продолжается. Пока этот желтый работяга бегает по волнам, имя инженера Шиловского остается в строю. И каждый раз, когда он подает швартов, порт как будто говорит ему: «Спасибо за науку, Иваныч».

Дедушка улыбнулся и перевел взгляд на внука.

— Ну что, интересно? Давай покажу тебе ещё один снимок, там как раз шторм в порту запечатлен, увидишь, как эти малютки с волной справляются. Листаем дальше?

✻

Собрание фотоисторий

Диалоги с Природой: Притчи в объективе 

© Торгачкин Игорь Петрович

Канал в MAX

✻

Добро пожаловать!

Вас приветствует

Автор фотоархива

Торгачкин

Игорь Петрович

© Igor Torgachkin

✻

Имя на борту: Тигран Мартиросян / Memories of Novorossiysk

 Диалоги с Природой: Притчи в объективе 

© Торгачкин Игорь Петрович

✻

Имя на борту: Тигран Мартиросян

В краснодарской квартире было тихо, пахло свежезаваренным чаем с чабрецом. Дедушка сидел в своем любимом кресле перед монитором. Выйдя на пенсию, он переехал в Краснодар. Теперь жил здесь, вдали от соленых брызг, и, когда не прогуливался по парку Галицкого, всё чаще открывал на компьютере папку, которая была для него дороже любых книг, — свой огромный фотоархив.

— Игорёк, иди-ка посмотри, что нашел, — позвал он внука. — Мой снимок 2014 года. Тогда в Новороссийске день был ясный, видимость — идеальная.

На экране открылось фото: мощный желто-черный буксир уверенно шел по синей глади Цемесской бухты. На его борту четко читалось: «ТИГРАН МАРТИРОСЯН».

— Дед, а это капитан такой был? — спросил Игорь, разглядывая судно.

— Не просто капитан, внук. Бери масштабнее, — дедушка поправил очки, и в его глазах промелькнула гордость. — Это имя человека, который четырнадцать лет, с семьдесят пятого по восемьдесят девятый, был начальником Новороссийского морского торгового порта. Это огромная махина: тысячи людей и сотни судов под его началом. В те годы, когда Тигран Аветисович руководил, наш порт стал главным в стране по грузообороту.

Игорь внимательно всмотрелся в фото:

— Значит, он был самым главным начальником над всеми кораблями в порту?

— Почти. В Морской администрации есть должность «капитан порта» — он следит за безопасностью и порядком. А Мартиросян был начальником порта — он отвечал за всё: за стройку новых причалов, за каждый кран, за то, чтобы порт жил и развивался. При нем Новороссийск стал настоящей морской крепостью. Видишь бетонные причалы на заднем плане? Это всё создавалось и крепло при его участии.

Дедушка вздохнул, вспоминая знакомый до боли пейзаж.

— Буксир — это судно-трудяга. Без него ни один огромный танкер в порт не зайдет. И то, что этот «работяга» носит имя Мартиросяна, — очень правильно. Тигран Аветисович сам был человеком дела. Он не в кабинетах прятался, а жил портом.

— Получается, его имя до сих пор в море выходит? — тихо спросил Игорь.

— Именно так, внук. В этом и есть главная мораль: человек уходит, а дело его жизни продолжает служить людям. Пройдет еще много лет, а этот буксир будет помогать морским судам находить путь к причалу. Вот для чего я храню эти кадры — чтобы ты знал, на каких людях держался наш флот и наш город-порт.

— Ну что, полистаем архив дальше? Там есть еще много кадров с «работягами», у которых такие памятные имена.

Дедушка замолчал. Он не переставал любить Новороссийск, в котором прожил и проработал на морском нефтяном терминале Шесхарис ровно тридцать лет. И сейчас, вглядываясь в монитор, он снова чувствовал тот самый морской ветер, который поймал своим объективом двенадцать лет назад.

✻

Собрание фотоисторий

Диалоги с Природой: Притчи в объективе 

© Торгачкин Игорь Петрович

Канал в MAX

✻

Добро пожаловать!

Вас приветствует

Автор фотоархива

Торгачкин

Игорь Петрович

© Igor Torgachkin

✻

Двенадцать Одиночеств Единого Ритма / Krasnodar Parables

Диалоги с Природой: Притчи в объективе 

© Торгачкин Игорь Петрович

✻

Двенадцать Одиночеств Единого Ритма

«Слышать только себя, чтобы звучать как одно целое»

В те времена их называли мажоретками — от слова «мажор». Но не потому, что их музыка была всегда веселой, а потому, что само их появление означало главенство ритма над хаосом. Они были хозяйками площади, идущими во главе полков, чтобы задавать тон самой жизни.

Однажды старый капельмейстер вывел на площадь двенадцать юных девушек. Город замер: все знали, что эти мажоретки никогда не репетировали вместе. У каждой был свой характер, своя мечта и свой неповторимый ритм сердца.

Когда взмахнула палочка, воздух взорвался оглушительной дробью. Двенадцать палочек взлетали как одна, двенадцать ударов сливались в единый гром. Толпа шепталась: «Как? Как они достигли такой невероятной синхронности, не глядя друг на друга?»

Секрет же был прост и удивителен.

Первая мажоретка была Гордостью. Она верила, что только её дробь достойна занять всё пространство площади, и била так сильно, чтобы заглушить весь мир.

Вторая была Мечтой. Она слышала в голове музыку небесных сфер и старалась попасть точно в такт своим грёзам.

Третья была Яростью: в каждом её ударе слышался гром надвигающейся бури.

Четвертая — Нежностью: она баюкала свой ритм, как дитя, и он отвечал ей мягким, глубоким рокотом.

Пятая была Тоской: её дробь была похожа на капли дождя по стеклу в пустом доме, бесконечно одинокая и чистая.

Шестая — Властью: она верила, что её удары управляют биением сердец всех стоящих на площади людей.

Седьмая была Тишиной: она била так точно в паузы между звуками, что сама пустота начинала звенеть.

Восьмая — Верностью: её ритм был непоколебим, как клятва, которую нельзя нарушить.

Девятая была Хитростью: её дробь петляла, создавая иллюзию множества звуков, рожденных одной парой рук.

Десятая — Надеждой: в её звуке всегда слышалось ожидание рассвета, даже если вокруг царила ночь.

Одиннадцатая была Памятью: каждый её удар воскрешал в душах забытые лица.

Двенадцатая была Свободой: она вообще не признавала правил, но её личный ритм был настолько совершенен, что невольно совпадал с биением самой Вселенной.

Каждая из двенадцати была абсолютной личностью. И каждая в тот момент была бесконечно одинока. Они не слушали соседку справа, не подстраивались под подругу слева. Каждая из них в этот миг была единственной барабанщицей во Вселенной. Каждая отбивала свою собственную, самую важную дробь и слышала только свой инструмент.

Но вот в чем заключалась магия: все они одинаково сильно любили этот ритм.

Поскольку каждая стремилась к совершенству своего личного звука, их удары неизбежно совпали в той единственной точке, где живет истинная музыка. Им не нужно было смотреть друг на друга, потому что все они смотрели в одну сторону — на невидимую искру чистого ритма.

Когда затих последний отзвук двенадцатого удара, площадь погрузилась в звенящую пустоту. Горожане затаили дыхание, ожидая, что девушки поклонятся или хотя бы переглянутся, признавая общий успех. Но мажоретки сделали нечто иное.

По единому сигналу невидимого камертона двенадцать девушек одновременно вскинули правые руки с палочками высоко вверх — не к зрителям, а к солнцу. Левые же руки остались лежать на ободах барабанов, прижимая мембрану, чтобы ни один лишний шорох не осквернил наступившую тишину.

Этот жест не был приветствием толпы. Это был акт высшего признания своего одиночества. Каждая из них смотрела только на кончик своей палочки, замершей в зените. Ни одна не повернула головы к соседке, чтобы проверить, на одной ли они высоте. В этот миг они напоминали двенадцать застывших колонн разного достоинства, поддерживающих невидимый купол.

Они стояли так ровно три удара сердца — ровно столько, сколько нужно, чтобы зритель понял: перед ним не коллектив, а двенадцать стихий, которые лишь на мгновение согласились звучать вместе.

Затем, не издав ни звука, они одновременно опустили палочки в чехлы и разошлись в двенадцать разных сторон, прорезая толпу, как лучи расходящейся звезды. Они не ушли за кулисы вместе — каждая направилась к своему горизонту, унося с собой свой ритм, свою Ярость, свою Нежность и свою Свободу.

На площади не осталось ничего, кроме пыли и эха. Так двенадцать эгоисток, не желавших уступать ни звука, создали самую слаженную армию в мире. Ибо когда каждый человек доводит свое личное дело до абсолюта, в мире воцаряется идеальный порядок, который со стороны кажется чудом.

Каждый, кто стоял там, унес в себе знание: настоящая гармония — это когда двенадцать «Я» находят в себе силы не мешать друг другу быть богами.

Мораль:

Истинное единство рождается не там, где все пытаются быть похожими, а там, где каждый остается собой, но стремится к одной и той же высокой цели.

✻

Собрание фотоисторий

Диалоги с Природой: Притчи в объективе 

© Торгачкин Игорь Петрович

Канал в MAX

✻

Добро пожаловать!

Вас приветствует

Автор фотоархива

Торгачкин

Игорь Петрович

© Igor Torgachkin

✻

Притча о Двух Половинках Одного Вздоха / Mantis and Frog Parable

Диалоги с Природой: Притчи в объективе 

© Торгачкин Игорь Петрович

✻

Притча о Двух Половинках Одного Вздоха

Их свел случай, который глупцы называют случайностью, а мудрецы — приговором. В тот день ветер, пахнущий грозой, швырнул Богомола на плоский камень посреди тихой заводи. Он был стар, его крылья, помнящие жаркие поля, истрепались в клочья, а в глазах-щелочках застыла такая усталость, словно он нёс на себе тяжесть всех высохших стеблей на свете.

Она сидела на этом камне всегда. Лягушка с глазами, похожими на две капли расплавленного янтаря. Ей надоели шумные сородичи, её тяготила липкая тина болота, и она уже смирилась с тем, что её удел — вечно смотреть на воду и ждать, пока холодная глубина не примет её в своё молчание.

Они посмотрели друг на друга, и мир вокруг перестал существовать.

Богомол в её золотых глазах вдруг увидел не бездну, готовую его поглотить, а дом. Место, где можно сложить крылья и больше никогда не бояться ветра. Лягушка в его изломанной, аскетичной фигуре разглядела ту самую нежность, которую не могли дать ей ни жирные мухи, ни бесконечные, утомительные ухаживания речных обитателей.

Они не могли наговориться. Он рассказывал ей о небе, о том, как колосится рожь и как пахнет пыльца на рассвете. Слушая его, она чувствовала, как её холодное тело наполняется сухим, обжигающим счастьем. Она рассказывала ему о воде, о глубине, где время течет иначе, и о том, как лунный свет преломляется сквозь толщу в игре серебряных мальков. Слушая её, он чувствовал, как его высушенная природа увлажняется покоем.

Они стали двумя половинками одного вздоха. Он — её крылья, она — его вода.

Но природа не прощает обмана.

Однажды ночью, когда луна была полной и безумной, Лягушка посмотрела на него и почувствовала не любовь, а голод. Не животный, грубый голод, а дикое, первородное желание обладать им целиком, без остатка, сделать его частью себя, чтобы он никогда не улетел, не исчез, не высох. Она любила его так сильно, что её любовь требовала плоти.

Богомол видел её взгляд. В его инстинктах, зашитых тысячелетиями, сработала тревога. Он знал: любовь самки этого вида часто заканчивается смертью. Но он был так стар, так одинок и так любил её выпуклые, бездонные глаза, что отбросил страх.

— Ты уйдёшь? — спросила она. Её голос дрожал, как рябь на воде.

— Нет, — ответил он, делая шаг к ней. — Я останусь. Я хочу быть с тобой всегда.

— Всегда? — переспросила она, и её зрачки расширились, вбирая в себя лунный свет. — Всегда — это значит… навсегда?

Он приблизился вплотную. Его тонкие лапки коснулись её влажной, скользкой щеки. В этом прикосновении было столько нежности, что у Лягушки защемило сердце. Ей показалось, что если она не возьмёт его сейчас, всю его хрупкость, всю его сухость и тепло, она просто лопнет от переполнявшего её чувства.

Она не хотела его убивать. Она хотела его спасти. Спасти от ветра, от зимы, от смерти в одиночестве. В её понимании спасти означало — уберечь внутри себя, где всегда сыро, темно и безопасно.

Богомол, глядя в её глаза, понял всё. Он понял, что она сейчас сделает. И он не отступил. Потому что для него «всегда» значило именно это — стать её дыханием, её кровью, её сном.

Она медленно, с мукой, открыла рот.

Он шагнул внутрь сам.

Не было хруста, не было борьбы. Был долгий, мучительный акт слияния, от которого плакали звёзды на небе. Он умирал, чувствуя, как её язык ласково, с невероятной бережностью складывает его крылья. Она глотала его, чувствуя, как по горлу стекает что-то сухое, тёплое и невыносимо родное.

Наутро Лягушка осталась на камне одна. Она была сыта. Она чувствовала его внутри себя — лёгкое, щекочущее присутствие. Теперь они действительно были вместе навсегда. Он стал частью её.

Но вместе с насыщением пришла тишина. Такая страшная, что вода в заводи перестала плескаться.

Она открыла рот, чтобы рассказать ему о том, как красиво всходит солнце над камышами, но поняла, что ей некому рассказывать. Он был внутри. Он слушал её из темноты своего нового убежища, но он больше никогда не ответит ей шелестом крыльев. Она попыталась квакнуть, чтобы позвать его, но из горла вырвался только сдавленный, мокрый звук, похожий на всхлип.

Лягушка больше никогда не покидала этот камень. Она сидела, глядя на воду, и внутри неё, в темноте, жила её единственная любовь. Теперь она знала вкус настоящей близости. И с тех пор она никогда больше не чувствовала голода. Потому что всё, что она могла съесть, она уже съела. А всё, что она могла полюбить, навсегда застряло у неё в горле комком непроглоченной нежности.

✻

Собрание фотоисторий

Диалоги с Природой: Притчи в объективе 

© Торгачкин Игорь Петрович

Канал в MAX

✻

Добро пожаловать!

Вас приветствует

Автор фотоархива

Торгачкин

Игорь Петрович

© Igor Torgachkin

✻

Сердце старой лодки / Memories of Abrau Durso

Диалоги с Природой: Притчи в объективе 

© Торгачкин Игорь Петрович

✻

Сердце старой лодки

Сказка-притча о том, как 

доброта оказалась сильнее сетей

Эта история случилась на тихом берегу озера Абрау. Старая деревянная лодка с гордым именем «Ах, Абрау» долгие годы была любимицей туристов. Она знала все укромные уголки озера, слышала сотни признаний в любви и детский смех. Её бока выкрасили в цвет неба, а вёсла помнили тепло ладоней многих поколений.

Но время шло. Хозяин причала решил, что «Ах, Абрау» слишком стара и неспешна. Он закупил современные пластиковые катера — яркие, быстрые, с громкими моторами. А старую лодку решил отдать угрюмым рыбакам.

— Твоё время катать нарядных дам прошло, — сказал хозяин, привязывая к борту тяжелые сети. — Теперь будешь приносить пользу: рыбу возить.

Лодка вздрогнула. Она привыкла видеть в воде отражение звёзд и улыбок, а не чешую и холодный блеск крючков. Ей было бесконечно жаль рыбу, которая весело плескалась в озере и иногда щекотала её дно. «Ах, Абрау» загрустила. Её краска потускнела, а дерево, казалось, начало сохнуть от печали. Она не знала, как быть: ослушаться хозяина не могла, но и губить тех, с кем дружила годами, не хотела.

В первое же утро рыбак вывел её на середину озера. Забросил сети и стал ждать. Лодка видела, как косяк серебристых рыб плывёт прямо в ловушку.

— Ну же, сделай что-нибудь! — проскрипели её уключины.

И тогда лодка пошла на хитрость. Каждый раз, когда рыбак собирался вытягивать сеть, «Ах, Абрау» начинала слегка раскачиваться, будто от невидимой волны. Вода шумно плескала о борт, пугая рыбу и заставляя её уходить на глубину. Рыбак ворчал на «непогоду» и «дырявую посудину», но лодка лишь кротко подставляла бока солнцу.

Так продолжалось неделю. Улова не было. Разъярённый рыбак пригнал лодку обратно к берегу:

— Она проклята! — крикнул он хозяину. — Рыба её боится, а сама она качается так, что того и гляди перевернётся в штиль. Забирай свой хлам!

Хозяин хотел было распилить лодку на дрова, но тут к причалу подошёл старый художник. Он долго смотрел на «Ах, Абрау», на её благородную старину и надпись на борту.

— Продай мне её, — попросил он. — Она не для работы. Она для того, чтобы на неё смотреть и вспоминать о вечном.

Так лодка обрела новый дом. Художник не заставлял её возить сети и не требовал скорости катеров. Он поставил её на мелководье, среди кувшинок. Теперь «Ах, Абрау» снова видела художников, влюблённых и детей, которые рисовали её в своих альбомах.

Если сердце создано для красоты и сострадания, не позволяй обстоятельствам превратить себя в орудие боли. Оставайся верным себе, даже когда кажется, что ты «устарел» для этого мира. Ведь истинное призвание всегда найдёт свой берег.

✻

Собрание фотоисторий

Диалоги с Природой: Притчи в объективе 

© Торгачкин Игорь Петрович

Канал в MAX

✻

Добро пожаловать!

Вас приветствует

Автор фотоархива

Торгачкин

Игорь Петрович

© Igor Torgachkin

✻

Живой Крест над Цемесской бухтой / Memories of Novorossiysk

 Диалоги с Природой: Притчи в объективе 

© Торгачкин Игорь Петрович

✻

Живой Крест над Цемесской бухтой

В комнате царил мягкий полумрак, нарушаемый лишь ровным свечением монитора. Дедушка медленно пролистывал файлы. На экране возник снимок: золотисто-багряный закат над зеркальной гладью воды, пронзённый диагоналями лёгких облаков. Папка «2009 год».

Внук Игорь, придвинув стул поближе, восторженно замер. Он обожал эти вечерние «путешествия» в цифровое прошлое.

— Что ты, Игорёк, видишь на этом фото? — негромко спросил дедушка, не отводя глаз от экрана.

— Ну как что, деда? Солнечный закат. Красиво! День закончился, а ты всё ещё на работе и фотографируешь море, — простодушно ответил внук.

Дедушка вздохнул, и в этом вздохе послышались шум прибоя и далёкий гул портовых кранов.

— Понимаешь, Игорь, у человека есть удивительная вещь — ассоциативное зрение. Это сложный процесс, когда мы видим не просто картинку, а смысл, связанный с нашей памятью и опытом. Способность не просто различать цвета и формы, а мгновенно «читать» историю, скрытую за ними.

Он указал на экран, где облака, отражаясь в воде, пересекались в причудливом танце.

— Посмотри внимательнее. Эти облака и их отражения образуют в небе и на воде гигантский Андреевский крест — символ нашего флота. Для меня в тот вечер это было знаком: крест словно благословлял строительство новой военно-морской базы России здесь, в Новороссийске.

Дедушка увеличил центральную часть кадра.

— Видишь эти маленькие тёмные силуэты? Это два плавучих копра. В тот момент они только начинали подготовку к забивке первых свай оградительного мола военной гавани. Великая стройка начиналась с этих маленьких точек.

Игорь присмотрелся. Обычный пейзаж вдруг наполнился для него лязгом металла, масштабом государственной задачи и гордостью за деда, который был свидетелем этого момента.

— Я тогда только заступил на ночную смену на терминале Шесхарис, — продолжал дедушка. — Знал, что провожу солнце за хребет Навагир. Летом оно уходит в районе Волчьих ворот, а зимой прячется за горой Колдун. А утром я встречаю рассвет над Маркотхским хребтом, у мыса Пенай.

Он положил руку на плечо внука.

— Ровно тридцать лет, работая по сменам, я провожал и встречал солнце здесь, в море, на морском нефтяном терминале. И каждый раз видел не просто закат, а жизнь своего порта, своей страны. Учись, Игорёк, смотреть не только глазами, но и сердцем. Тогда любая фотография станет для тебя открытой книгой.

Игорь молчал, глядя на экран. Теперь он видел там не просто заходящее солнце, а начало большой истории, вписанной в небо Новороссийска.

✻

Собрание фотоисторий

Диалоги с Природой: Притчи в объективе 

© Торгачкин Игорь Петрович

Канал в MAX

✻

Добро пожаловать!

Вас приветствует

Автор фотоархива

Торгачкин

Игорь Петрович

© Igor Torgachkin

✻